Мастер лирического пейзажа Алексей Саврасов (1830-1897)

Саврасов старался отыскать и в самом простом и обыкновенном те интимные, глубоко трогательные, часто печальные черты, которые так сильно чувствуются в нашем родном пейзаже и так неотразимо действуют на душу. С Саврасова появилась лирика в живописи пейзажа и безграничная любовь к своей родной земле.
И. Левитан

Чем дальше уходит в прошлое то время, когда жил и создавал свои картины и рисунки замечательный русский пейзажист Алексей Саврасов, тем больший интерес вызывает его творчество и тем более отчетливо выступает роль художника в истории пейзажной живописи второй половины XIX века. Время позволило современникам по-новому взглянуть на многие картины Саврасова, увидеть глубину содержания и красоту его живописи. Саврасов первым показал всю скромную прелесть русской весны, последнего снега, бегущих ручьев, разливающихся рек, деревенских околиц и двориков. В этом художнике жила истинная душа художника-поэта, хотя иногда Саврасову не хватало опыта и мастерства для выражения всех своих переживаний.
Саврасов любил говорить своим ученикам: «Без воздуха пейзаж — не пейзаж! Сколько в пейзаж березок или елей ни сажай, что ни придумывай, если воздух не напишешь — значит пейзаж дрянь.»

Алексей Кондратьевич Саврасов родился 24 мая 1830 года в семье небогатого торговца-галантерейщика, жившего в Гончарной слободе на Швивой горке, и был крещен в приходе церкви великомученика Никиты, что за Яузою. Детские годы Алексея прошли в основном в заповедных уголках Замоскворечья — семья жила то на Якиманке, то на Пятницкой улице, то у Калужской заставы. Влечение к искусству пробудилось рано: к двенадцати годам Алексей самоучкой уже научился неплохо владеть кистью и писал гуашью и акварелью пейзажи с изображениями модных в то время романтических мотивов, вроде Извержения Везувия или Бури на море (в духе Айвазовского), охотно раскупавшиеся по дешевой цене торговцами с Никольской улицы и у Ильинских ворот. Но путь в большое искусство оказался нелегким.

Поступив в 1844 году в Московское училище живописи и ваяния (МУЖВ), он, по-видимому из-за болезни матери и протестов отца, желавшего видеть в сыне помощника в купеческом деле и даже выгонявшего его «из квартиры за страсть к живописи, на чердак», был вынужден прекратить учебу. И только в 1848 году, благодаря помощи учеников МУЖВ Александра Зыкова, Сергея Грибкова и преподавателя Карла Рабуса, а также просвещенного обер-полицмейстера Москвы генерал-майора И.Д. Лужина, прослышавшего о «необыкновенных художественных способностях» Алексея, он смог продолжить образование в пейзажном и перспективном классе училища, возглавлявшемся Рабусом.

В картинах и рисунках пятидесятых годов мы встречаем попытки преодоления академических традиций и самостоятельного решения художественного замысла. Среди картин этого периода одними из самых ранних являются два натурных этюда — “Камень в лесу у “Разлива” и “Вид в окрестностях Москвы с усадьбой и двумя женскими фигурами” (оба 1850 год). Более зрелой и мастерски исполненной стала картина Алексея Саврасова “Вид на Кремль от Крымского моста в ненастную погоду” . Этот пейзаж принес художнику первое признание, сделал его знаменитым.

Первоочередное значение образах картин Саврасова получает влажная почва, прописанная с тонким пониманием ее фактуры, и световоздушная среда, органично объединяющая пространственные планы (“Лосиный остров в Сокольниках”, 1869; “Лунная ночь. Болото”, 1870). Изначально свойственная ему “виньеточная” манера рисунка, выделяющая главные, наиболее запоминающиеся свойства натурного мотива, перерастает в высокое мастерство поэтических обобщений-символов.

В 1870 — 1875 художник совершал ежегодные творческие поездки на Волгу. Среди работ, написанных на Волге, наиболее яркие и емкие: “Волга близ городца” (1870), “На Волге” (1870-ые годы) и первая повествовательно раскрытая картина “Печерский монастырь под Нижним Новгородом”.

Незримо-зримая “душа”, особое символико-поэтическое настроение оживляет и последующие вещи Алексея Саврасова: его замечательные московские мотивы, покоряющие своей безыскусной простотой (“Дворик”, 1870-е годы) либо контрастом бытовой скудости переднего плана с величавыми далями (“Сухарева башня”, 1872; “Вид на Московский Кремль. Весна”, 1873). Виртуозна по передаче почвенной влаги и световой игры облаков картина “Проселок”, (1873).

Последующие работы Саврасова позволяют судить насколько был велик его творческий потенциал, и как по-разному проявлялись в его творчестве впечатления от весенней природы: “Ивы у пруда” (1872), “Весенний день” (1873). В картине “Могила на Волге. Окрестности Ярославля” появляются черты символизма.

В 1870 — 1875 совершал ежегодные творческие поездки на Волгу. Среди работ Саврасова, написанных на Волге, наиболее яркие и емкие: “Волга близ городца” , “На Волге”. К этому же времени относится и начало работы над картиной “Волга под Юрьевцем” (1871). Здесь присутствует не только широта замысла, но и намечены социальные акценты, что было совершенно новым в творчестве художник.

Знавшие Саврасова порой поражались, встречая его — мрачного, преждевременно состарившегося, опустившегося и оборванного, ходившего по улицам с непокрытой седой взлохмаченной головой, напоминавшего, как писал в «Москве и москвичах» Владимир Гиляровский, «библейских пророков».

В 1894 году архитектор Александр Померанцев, также потрясенный случайной встречей с Саврасовым, писал в докладной записке в Академию художеств: «Достигнув преклонного возраста (Саврасову за шестьдесят лет), этот больной человек вынужден жить с женой и двумя малолетними детьми в обстановке столь жалкой, которая едва ли бы удовлетворила самого непритязательного ремесленника, вынужден подвергаться самым крупным лишениям… Он за последние годы попал в руки некого эксплуатирующего его талант торговца, который, продавая его картины по дорогой цене, сам оплачивает их грошами, постоянно держа художника в состоянии задолженности… Картины.., проданные за несколько сот рублей, были оплачены ему несколькими десятками рублей, что известно и самому художнику, и на что он даже и не жалуется, по-видимому, почти примирившись со своей тяжелой долей». Тем не менее не стоит (как это иногда делают) преувеличивать степень падения художника. Тот же Померанцев свидетельствовал: «При всем том, ознакомившись с последними работами Саврасова, …я не могу не выразить уверенность в том, что художник даже за эти… бедственные для него годы не утратил своей способности и мастерства по части пейзажной живописи; то же должен сказать и о виденных мною его рисунках».

При всем драматизме личной судьбы Саврасова последние годы его жизни стали и порой торжества художественных идей мастера. Ведь в основе творчества лучших русских художников конца XIX века в противовес и вопреки сумеречной действительности лежало утверждение отрадного чувства единства с красотой родной природы, воплощению которого он посвятил свою жизнь.

«Окраина захолустного городка, старая церковь, покосившийся забор, тающий снег и на первом плане несколько березок, на которых уселись прилетевшие грачи, — и только… Какая простота! Но за этой простотой вы чувствуете мягкую, хорошую душу художника, которому все это дорого и близко его сердцу. Не стало одного из самых глубоких русских художников… С Саврасова появилась лирика в живописи пейзажа и безграничная любовь к своей родной земле… И эта его несомненная заслуга в области русского художества никогда не будет забыта» (Исаак Левитан, 1897, из некролога на смерть Саврасова).

«Большого роста, с сильной и мощной фигурой, этот величайший артист с умным и добрым лицом производил впечатление отеческой искренности и доброты. Он, как многие русские, любил своих учеников всем сердцем и душой — его мастерская была свободнейшим учреждением всей Школы, он был контрастом строгих классов, фигурного и натурного, преподавателей которых сильно побаивались… Саврасов, этот был отдельно. Часто я его видел в канцелярии, где собирались все преподаватели. Сидит Алексей Кондратьевич, такой большой, похож на доброго доктора — такие бывают. Сидит, сложив как-то робко, неуклюже свои огромные руки, и молчит, а если и скажет что-то — все как-то не про то — про фиалки, которые уже распустились, про то, что вот уже голуби из Москвы в Сокольники летают…»