Юрий Иосифович Коваль. Биография и картины

Юрий Иосифович Коваль (9 февраля 1938, Москва — 2 августа 1995, там же) — советский и российский детский писатель и поэт, а также сценарист мультфильмов и фильмов для детей, художник и скульптор, автор и исполнитель песен.

Юрий Иосифович Коваль. Биография и картины


Юрий Коваль — один из самых известных и любимых детских писателей СССР и России, его книги многократно переиздавались и переиздаются. За свои произведения он был удостоен премии Всесоюзного конкурса на лучшее произведение для детей (1971), почётного диплома им. А. П. Гайдара (1983), «Андерсеновского диплома» — почётного диплома Международного совета по детской и юношеской литературе (1986), премии Всесоюзного конкурса на лучшую детскую книгу (1987), премии «Странник» Международного конгресса писателей-фантастов (1996, посмертно).

Книги Юрия Коваля переведены на несколько европейских языков, на китайский и японский. По многим его произведениям сняты и продолжают сниматься художественные фильмы и мультфильмы.

В 2008 редакция журнала «Мурзилка» учредила ежегодную премию имени Юрия Коваля за лучшее литературное произведение для детей (её итоги будут подводиться в день рождения писателя).
Юрий Коваль — младший брат историка и политолога Бориса Коваля.

И живопись, и графика, и керамика, и эмали, и резьба по дереву — все у этого художника экспрессивно и остро характерно. Один из прототипов, глянув на свой портрет карандашной работы Коваля, закричал: “Я весь тут как тут!”

Тут как тут на знаменской выставке Коваля — и все его странствия, и раздумья, и природа с птицами, рыбами, зверьем, и близкие друзья, и первые встречные, и вообще весь окрестный мир. Кстати, неуемной более чем любовью художника — и в жизни, и в искусстве — пользовались лесные и полевые букеты цветов. Конский щавель, донник, иван-да-марья, калина, просто безымянные стебли и ветки… Натюрмортов этого важнейшего ряда на выставке немало. О них на открытии прочла свое стихотворение поэт Роза Харитонова (однокурсница Коваля по Пединституту и его друг сквозь всю жизнь):

Таких цветов на свете нет

И нет подобных ваз,

Но что-то вдруг взволнует вас,

На что-то даст ответ.

Нахлынет, смоет, вознесет,

Вонзится, разрешит, спасет…

Коваль, как я помню, обронил в нашем едва ли не последнем телефонном разговоре, что замышляет особую серию миниатюр — разные сухие букеты на подоконниках и чтобы сквозь ягоды и колючки был виден (но ими странно преображен) город. Здесь таилась некая глубоко личная метафора Коваля, но я в ответ промолчала и развивать мысль не стала. Юра наотмашь отвергал болтовню про символику и проблематику.

На выставке — много пейзажей, выполненных в самой разнообразной технике. Северные, дремучие, заброшено сельские — и городские, замоскворецкие, кирпичные. Он во всех своих ипостасях проявлял полную неангажированность — урбанист-деревенщик в одно словосочетание.

Хорошо помню его любимую мастерскую в переулке на Яузе (“узы Яузы” — еще один ковализм) и то, как, часами стоя у мольберта, Юра говаривал: “С улыбкою шизофренической / я прихожу в Серебрянический”…

Порой ему казалось, что, троясь меж литературой, музыкой и изобразительным искусством, он, дескать, разбрасывается. Нет. Коваль как писатель асимметрично обогащался всеми жанрами, в коих вдохновенно трудился. Николай Силис сказал как-то: “Глаза Коваля — это не просто глаза. Это окуляры с увеличительными стеклами”… А знаете, кто еще — помимо папы Карло, Лемпорта и Силиса — были его любимые учителя-художники? По свидетельству Наташи: Леонардо да Винчи и Сальвадор Дали, причем именно в нерасторжимой паре.

Выставка в “Знамени” не столь велика, сколь вместительна. Энергичные ритмы, густота, плотность, прозрачность. Портреты всегда граничат с шаржем, но не с издевательским, а с влюбленным — зачастую они, как мы теперь видим, пророчили, каким персонаж станет с годами. А цвет у Коваля всегда звучит: красный ликующе восклицает, синий обиженно стонет, желтый яростно вопит. Коваль цветом и мыслил, и страдал, и куролесил, и горевал. Здесь мы наблюдаем особый в живописи случай — шаржирование не только линий, но и красок, когда художник, отталкиваясь от реального тона и натурального оттенка, их с бешеной “увеличительностью” утрирует. Петушиные гребешки у него не просто, а стократ алые, коты сногсшибательно пестрые, небеса истошно голубые…

Наташа обратила наше внимание еще и на то, как цветовые предпочтения менялись у Коваля с возрастом. Смотрите, тихо восклицала она, в юности Юра особенно любил тона охристые, карие, ржавые, кофейные и подсолнечные: они для него олицетворяли радость и восторг бытия, пусть и не без грусти. За пятьдесят, ближе к концу, он больше полюбил синеватость, лиловость, серофиолет и серебро — они стали для него цветовыми знаками скоротечности жизни, премногого знания и еще более премногой печали.

Сердцевина выставки — серия “икон” работы Юрия Коваля: “Вход в Иерусалим”, “Богородица”, “Положение во гроб”… Поразительный сплав древнерусской школы и авангардистского лубка, дисциплинированной традиции и мастерски озорного наива, храмового иконостаса и детской игрушки. Сам он остерегался называть эти вещи иконой как предметом возможной молитвы — он считал их вариацией или даже разговором на библейскую тему. “Икона отвечает запросу души. Когда я пишу эти свои вещи, я тоже отвечаю естественному запросу души…” — скромно говорил он об иконописной линии своего высокого искусства.

Не сразу, но вдруг я обратила внимание на то, что все свои работы Юрий Коваль подписывал не, как принято, фамилией или инициалами “Ю.К.”, но огромной и одинокой буквой Ю. Объяснений таковому выбору может быть много: у Наташи опять “Из ряда вон!”, у меня свое. Вглядитесь в Ю — и вы увидите, что это — примитивистский рисунок-эмблема, означающий: художник стоит у мольберта (перекладина есть рука с кистью)…

Юрий Коваль сказал однажды, что у художника в руках непременно должно быть ощущение уверенности и счастья. У него было и то, и другое — и оно чудесным образом передается.